Веселые глаза — только у дураков…

Веселые глаза — только у дураков…

Природа наделила Александра Новикова таким запасам прочности, что он, вероятно, смог бы с таким же успехом, как и на эстраде, выступать на боксерском ринге. Впрочем, Новиков и в самом деле по молодости немного занимался боксом, а потом — с 1988 по 1990 год — восточными единоборствами. Его рост 196 сантиметров, вес 95 килограммов, и когда он говорит “Если вотру кому-нибудь промеж глаз, то мало не покажется”, веришь ему на слово.


Кто-то из современных остроумцев сказал, что в наше время, становится все больше знаменитостей, которых никто не знает.  Александра Новикова знают. Более того, о нем создают легенды, в которых он “С красавицами в обнимку” разъезжает на черных джипах, выбивая у судьбы компенсацию в валюте за годы, безвинно проведенные за решеткой.


Увидев Новикова, вблизи, я сразу заметил его знаменитый перстень с уральским изумрудом, о вот особого счастья в его глазах не разглядел.

А веселые глаза — только у дураков, — заметил Новиков, когда я сказал ему об этом — Для них все просто и даже очень просто. На мне же висит слишком много забот, к тому же сам я вовсе не всегда доволен собой.

И что же вам в себе не нравится?

Каких-то конкретных претензий нет. Просто хочется сделать что-то такое, чтобы, как говорится, мир удивить. Но здесь ведь одного желания мало…

А как вы оцениваете ваш новый альбом, который в марте поступит в продажу?

Мне он кажется удачным. Во всяком случае, вокруг него уже сегодня огромный ажиотаж. Однако говорить о нем преждевременно рано. Надо подождать, пока люди услышат песни — их всего двенадцать – которые на нем записаны.

Вы назвали этот альбом “Записки уголовного барда”…

В прессе я ток часто проходил как уголовный бард, что, в конце концов, шутки ради решил вынести это журналистское изобретение в название.

Пожалуйста, мол. Вот то, что вам нравится.

Альбом “Записки уголовного барда” по тематике уголовный?

Да ради Бога… Это лирический альбом, в котором, однако, есть и шуточные, и даже ядовитые песни. Вот только с уголовщиной он никак не связан.

Сколько времени вы работали над альбомом?

Полгода

У вас, видимо, много времени отнимает бизнес. Когда же вы ухитряетесь писать песни?

Бизнес я люто ненавижу и практически, им не занимаюсь — для этого есть исполнительный директор фирмы Новик Рекордс. Ну, а творческий процесс — на уровне подсознания — постоянно идет во мне, не прерываясь ни на секунду. Кроме того, я все время заставляю себя работать. Если подчинишься всей этой суете, станешь ее невольником, то уже никогда ничего не сделаешь.

У вас есть какие-нибудь приемы, которые помогают себя настроить себя на творчество?

Прежде всего я стараюсь представить себе, внутреннее состояние человека, который уже прослушал новую, пока еще не записанную мною песню. Это помогает мне ощутить, какой она должна быть. Потом появляются либо слова, либо мелодия, либо то и другое вместе. Иногда возникает какая-то фраза, иногда — всего лишь одно слово, которое вытягивает за собой все остальноетобы заниматься творчеством, мне необходимо только одно — тишина, поэтому я чаще всего работаю ночью — дома, в студии или в гостинице.

Наверное, вам все же мешает непрерывное мелькание людей и событий, которое заполняет вашу жизнь?

Очень мешает. Но если не участвовать в этой суете, не биться за место под солнцем, то может случиться так, что о тебе никто не узнает.

У каждого артиста есть учителя. А у кого учились вы?

У Галича, Высоцкого и Вертинского. Это Богом отмеченные люди, и в молодости я подрожал им.

Вы сильно зависите от реальных впечатлений? Чтобы, например, написать песню о любви, вам действительно надо влюбиться?

Нет. Я способен все это вообразить.

Но неужели вы никогда не влюбляетесь?

Влюбляюсь, конечно, но не часто.

Когда вы пишите песни, вы берете в руки гитару?

Конечно. Я ведь уже почти тридцать лет с ней, поэтому отношусь к этому инструменту как к самому близкому другу. Гитара — это нечто волшебное. Для меня она живое существо. Я никогда не продаю гитары, на которых играл, все они навсегда остаются у меня.

Вы сказали, что заставляете себя работать. А что делать, если не приходят ни слова, ни мелодии?

Терпеливо ждать. И работать.

Бывают ли такие моменты, когда у вас все вроде бы получается само собой и вы даже не понимаете, что с вами происходит?

Нет. Я пишу свои песни в здравом уме и твердой памяти. Если же что-то не получается, не отчаиваюсь. Я всегда могу засучить рукава и начать все сначала. С нуля.

Вы когда-нибудь задумывались о своем имидже?

Нет. На сцене я такой же, как и в жизни, поэтому мне не нужно рядиться во что-то невероятное, придумывать себе прически и макияж.

Вам доставляет удовольствие сниматься в клипах?

Нет. Но конкретный результат меня радует.

А какой клип вам понравился больше других?

Мне нравятся все. Все свои клипы я придумал сам, от первого и до последнего кадра, поэтому режиссеры, которые их снимали, это, по сути дела, мои сорежиссеры.

Многие люди искусства утверждают, что не думают о публике и что ими движет одна только внутренняя потребность самовыражения…

Не думаю, что это правда. Если тебе не нужна публика, зачем тогда выходить на эстраду?

Я убежден, что, каждым автором, каждым исполнителем движут честолюбие и тщеславие. Для чего пишет человек? Для того, чтобы его заметили и полюбили. Поэтому я, например, сочиняя что-то, стараюсь, чтобы это понравилось не только мне, но и другим. Элемент конъюнктуры, как мне кажется, есть в любом творчестве.

Выходит, чужое мнение много значит для вас?

Конечно.

А вы не боитесь, что на каком-нибудь концерте часть публики составят те люди, которым не нравятся ваши песни?

У меня самые разные вещи. И если кому-то не понравится одна песня, то наверняка понравится другая.

На концертах вы еще и отвечаете на записки, А бывает ли, что некоторые из них ставят вас в неловкое положение?

Случается всякое. Недавно в Сочи, например, я получил токую записку: “Саня, спой песню про блядей, мы ее очень любим. Адлер. Бляди”. Я прочитал записку вслух, и этого оказалось достаточно; зал упал, и всякая необходимость что-либо говорить сразу же отпала.

Я получаю до ста записок за вечер и с удовольствием веду диалог со зрителем. Таким образом я и влияю но эмоциональное состояние зала и тренирую свою реакцию.

Где вы поете с большим удовольствием — на концерте или в компании близких друзей?

Я редко пою в домашней обстановке, хотя могу, конечно, под настроение спеть какую-нибудь шуточную или новую, еще не записанную песню. Но обычно я показываю уже готовый материал и, естественно, в записи.

Вам сорок три года. Вы не боитесь, что с годами острота чувств может угаснуть?

Боюсь, но пока я этого не чувствую.

Что в своей жизни вы могли бы назвать событиями?

Прикосновение к моей первой гитаре, первые аккорды, которые мне удалось из нее извлечь. Выход в свет моего первого альбома “Вези меня, извозчик”. Я написал его тринадцать лет назад, он сразу стал суперпопулярным и до сих пор продается огромными тиражом.

А когда вы впервые взяли в руки гитару?

В четырнадцать лет. У нас в семье никто никогда не думал, что я стану музыкантом. Меня, правда, пытались обучать игре но пианино, но я этому страшно противился: перекусывал кусачками струны – только бы не играть, а в учительницу музыки, которая приходила заниматься со мной, мы с приятелем стреляли с балкона вишневыми косточками. Но когда я услышал, как ребята постарше играют во дворе но гитаре, меня потянуло к музыке,

Вам в жизни не раз приходилось испытывать и физическую и моральную боль. Что причинило вам большие страдания?

Страшнее всего моральная боль, когда ты понимаешь, что не совершил ничего преступного, а тебя говорят: “Руки за спину!”, и на долгий срок лишают свободы. Вот это состояние обиды, горечи, унижения очень трудно перенести.

Когда вы вышли из лагеря, вы столкнулись с какими-то серьезными трудностями?

Нет. Все у меня довольно быстро наладилось, а страдания ушли в прошлое. Что ими жить…

Ушли, и все?

Нет, конечно. Какой-то осадок остался. Но человеческая память устроена так, что на ее поверхности остается только хорошее. Чтобы добраться до плохого, надо копаться в себе, воссоздавая события, о которых не хочется вспоминать.

Наверное, те люди, с которыми вы были в заключение, не забывают о вас?

Да, иногда они приходят ко мне, звонят, пишут… Бывает, что кто-то просит помочь, а кто-то предлагает свою помощь.

У вас есть ощущение, что вы знаете что-то такое, о чем другие не знают?

Да. И это знание я получил в лагере. Чтобы, оно дошло до тебя, надо, чтобы за тобой захлопнулась дверь на волю. По настоящему, а не понарошку.

В лагере очень жесткие и даже жестокие отношения. Но там есть и свои законы. И эти законы — хорошие или плохие – работают, в отличие от тех, по которым, вроде бы, живет наше общество. По ту сторону решетки есть своя Конституция, которая требует от тебя: не беспредельствуй, не нападай на других без причины.

Вы часто ошибаетесь в людях?

Нет. Я мгновенно оцениваю, что за человек передо мной — хороший или плохой. Глянул в глаза, увидел его улыбку, и все. Этого достаточно.

Так что не стоит пытаться вас обмануть?

Это невозможно.

Есть ли у вас ощущение, что над нами есть какие-то высшие силы?

Да.

А бывали ли в вашей жизни моменты, когда вы обращались к Богу: “Помоги, Господи…”?

Нет.

Как вы относитесь к тому, что некоторые артисты, стремясь расширить границы своего творческого восприятия, принимают наркотики?

Отрицательно. В детстве — мы жили тогда во Фрунзе, и там было навалом конопли — я пробовал курить анашу, так что имею об этом представление. Состояние эмоционального подъема скоротечно, депрессия же, которая наступает потом, длится долго. Вернуться в галлюциногенный мир можно только с помощью новой дозы. В результате человек пропадает. На моих глазах это произошло со многими талантливыми людьми никогда не использую в качестве допинга и алкоголь. Да, я могу, конечно, выпить, но работать я должен абсолютно трезвым. Ну и, кроме всего прочего, при моей занятости особо не попьешь.

Скажите, вы когда-нибудь испытываете чувство вины?

Да. И довольно часто. К сожалению, я мало времени уделяю жене и детям (моему сыну — 21 год, дочери — 14 лет). Я не умею отдыхать, и от этого страдают мои близкие.

Чего вы боитесь?

Смерти, как, наверное, и любой человек. А вообще-то страхи меня не преследуют. Я не из трусливых.

Возможны ли в вашей жизни какие-то принципиальные перемены?

Если я получу какие-либо предложения, в которых увижу новые возможности реализовать себя, то, вполне возможно приму их.

Вы помните себя ребенком? Как вам кажется, вы сильно отличаетесь от того Саши Новикова, которым были, скажем, в семь лет?

Нет. Я был таким же, как и сейчас, за вычетом, разумеется, моего сегодняшнего опыта. Я всегда жил чувством. До сих пор помню такой случай (мне тогда было не больше четырех лет), Мой отец был военным летчиком и однажды, когда я гулял во дворе — мы жили в небольшом городке’ Вайноде, неподалеку от Риги, — за ним приехал “газик”, чтобы отвезти на аэродром. Отец, на ходу пристегивая портупею, побежал к машине, сел в нее и уехал, а я побежал за ним… Выбежал но дорогу — прямую, обсаженную тополями — и пошел по ней. Прошел километра два, сел и заплакал… Вдруг рядом со мной останавливается военная машина. Кто-то из сидевших в ней спросил меня: что, мол, ты сидишь здесь н плачешь? Я сказал, что вот, дескать, побежал за Отцом, а он уехал. “А кто твой отец?” — “Новиков”. Моего отца все знали: он был одним из старших офицеров летного полка. “Ну, садись тогда”. Посадили меня в машину и отвезли прямо на аэродром. “Вон, — говорят, — твой отец стоит”.

Я вылез — и бегом к нему… “Ты как сюда попал?” — спрашивает он. “Заблудился, — говорю, — вот меня сюда и привезли”. Все тут же меня окружили, спрашивают: “Кем хочешь стать?” — “Летчиком”, — отвечаю. По-другому я ответить не мог: у нас весь дом был завален игрушечными самолетами. “Ну, тогда сейчас и полетишь”. Подняли колпак, техник по лесенке поднялся крыло, взял меня и посадил в кресло пилота. Надели мне ларингофоны, положили мои руки на штурвал: держи, мол… Потом этот техник воткнул в нос самолета какой-то шнур, в ларингофонах что-то зажужжало, а он говорит мне: “Все. Двигатель запущен. Лети. Только долго не летай и побыстрей возвращайся”. Я подумал, что сейчас действительно полечу, и заревел со страху… Ну, меня, как кота, за шиворот вытащили из самолета, и с тех пор я уже не хотел быть летчиком.

…Тем не менее, Александр Новиков все же взлетел. Правда, от своих корней он не оторвался, может быть потому, что его удержал от этого тот четырехлетний мальчишка, который когда-то разревелся, сидя в кабине МИГ-15, и которого Александр Новиков никогда не сможет забыть.
Андреи Баташев. Музыкальный альбом 1998 г.

Вам также может понравиться ...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

  1. Елена:

    Была на его концерте. Приезжал в Кемерово. Сказал, что перстень из бутылочного стекла. Шутка